• Правила
  • Контакты
» » Исследование учения апостольской церкви. Смерть души.( продолжение первой части)
Навигация по сайту
Популярные статьи
Опросы
Какой вы деноминации?
Добавлено: 19-12-2016, 09:26
Категория: Статьи

Б) Смерть души.

 

 

В первой части главы мы рассмотрели доказательства того, чтодуша человека переживает смерть тела. Но означает ли это, что душа, действительно, бессмертна? Переняла ли апостольская церковь языческое учение Платона о бессмертии души? Учила ли апостольская церковь вообще о том, что душа бессмертна по своей природе?

 

Чтобы ответить на эти вопросы, рассмотрим один диалог, записанный Иустином, участником которого является он сам. Можно по разному относиться к апологетике Иустина, но данный разговор состоялся ещё до его обращения в христианство. Собственно в результате этого диалога с древним старцем, Иустин и заинтересовался христианским учением. А до этого он был убеждённым последователем учения Платона, чью точку зрения и пытается излагать в разговоре. Но, читая этот отрывок, мы увидим, как старец христианин легко опроверг всю его философию, и дал ему простое и понятное объяснение истины:

 

«Один из знаменитых платоников, человек разумный, недавно лишь прибыл в наш город; с ним я занимался много времени, усовершался и делал быстрые успехи с каждым днем. Сильно восхищало меня Платоново учение о бестелесном, и теория идей придавала крылья моей мысли; в скором времени, казалось, я сделался мудрецом, и в своем безрассудстве надеялся скоро созерцать самого Бога, ибо такова цель Платоновой философии.

 

В таком расположении духа, однажды, когда рассудилось мне предаться глубокому покою и удалиться от всякого следа человеческого, я отправился в одно место неподалеку от моря. Когда я приближался к тому месту, где я хотел остаться наедине с самим собою, представился древний старец, почтенный видом, с приятной и важной осанкою, который следовал за мною в недальнем расстоянии. Обратившись к нему, я остановился и пристально поглядел на него.

 

— Ты знаешь меня? спросил он.

 

— Нет, сказал я.

 

— Что же так смотришь на меня? сказал мне.

 

— Удивляюсь, отвечал я, что ты встретился в том же месте со мною; я не ожидал увидеть здесь кого-либо из людей.

 

— Я беспокоюсь, отвечал он, о некоторых из моих домашних: они отлучились, и я прихожу сюда смотреть их, не покажутся ли они откуда. А ты зачем здесь?

 

— Я люблю, сказал я, такие прогулки, где ничто не развлекает моего ума, и я могу беседовать с самим собою, не опасаясь перерыва: эти места весьма удобны для умственных занятий.

 

— Так ты любитель умствований, сказал он, а не дел и истины, и не стараешься быть более деятельным мудрецом, а не софистом.

 

— Что же может быть лучше, отвечал я, того занятия, как доказать, что разум владычествует над всем, и что человек, который сделал его своею опорою и поддерживается им, может смотреть на блуждания и стремления других и видеть, что они не делают ничего здравого, ничего угодного Богу. Без философии и здравого разума никто не может обладать мудростью. Поэтому всякий человек должен философствовать и почитать это делом важнейшим и превосходнейшим, а прочее вторым и третьим и если что делается с философиею, то бывает в меру и достойно уважения, а без нее вредно и унизительно для тех, которые берутся за это.

 

— Итак, философия доставляет счастье? спросил он.

 

— Действительно, сказал я, и она только.

 

— Но что такое философия, сказал он, и что за счастье доставляет она, скажи мне, если ничто не мешает?

 

— Философия, отвечал я, есть знание о сущем и ведение истины, а счастье есть, награда этого знания и мудрости.

 

— А что ты называешь Богом? спросил он.

 

— То, что всегда пребывает одно и то же и есть причина бытия прочих существ, подлинно есть Бог. Таков был мой ответ старцу, и он слушал его с удовольствием. Потом опять спросил меня.

 

— Знание, не есть ли общее название для вещей различных? Ибо и во всех искусствах сведущий в каком-либо из них называется знающим: так в искусстве управления войском, мореплавания и медицины. Не то в отношении вещей божеских и человеческих. Есть ли какое знание, которое давало бы нам ведение о вещах божеских и человеческих, а также о том, что в них божественного и справедливого?

 

— Конечно, есть, отвечал я.

 

— Что же? Можно ли знать Бога и человека так же, как мы можем знать музыку, арифметику, астрономию и тому подобное?

 

— Никак, сказал я.

 

— Итак, ты несправедливо отвечал на мой вопрос, — возразил он. — Ибо иные познания приобретаются нами посредством опытности, или размышления, а иные получаются чрез видение. Если кто-нибудь сказал бы тебе, что в Индии есть животное, по своей природе непохожее на все другие, но такое-то или такое, многообразное и разноцветное — ты не имел бы о нем познания, доколе не увидел его, и не мог бы ничего сказать о нем, если бы не услышал от очевидца.

 

— Конечно так, отозвался я.

 

— Как же, спросил он, — философы могут мыслить, или говорить правильно о Боге, когда они не имеют познания о Нем, ни видели Его, ни слышали о Нем?

 

— Конечно, отец, отвечал я. Божество не может быть видимо глазами как прочие живые существа: оно может быть постигнуто только умом, как говорит Платон, и я в том верю ему.

 

 — Есть ли в нашем уме, спросил он, сила такой природы и объема, чтобы могла постигать то, что не было прежде сообщено ему посредством чувств? Или ум человека увидит ли когда Бога, если не будет он наставлен Святым Духом?

 

— Платон говорит, отвечал я, что таково око ума и для того дано нам, чтобы мы могли посредством него, когда оно чисто, созерцать то истинно сущее, которое есть источник всего того, что постигается умом. Которое не имеет ни цвета, ни формы, ни величины, ни другого чего-нибудь видимого глазом. Но есть существо тожественное себе, высшее всякой сущности, неизреченное, неизъяснимое единое прекрасное и благое, внезапно проявляющееся в благородных душах по причине их сродства и желания видеть Его.

 

— Какое же сродство, спросил он, — имеем мы с Богом? Разве и душа божественна и бессмертна и есть часть того верховного Ума? Как он видит Бога, таким же образом и мы можем умом нашим постигать божество и чрез то уже блаженствовать?

 

— Совершенно так, сказал я.

 

— Уже ли души всех животных, спросил он, постигают Его? Или душа человека одного рода, а душа лошади или осла иного?

 

— Нет, отвечал я, — но души во всех одинаковы.

 

— Увидят ли Бога и лошади и ослы, сказал он, или видели ли они Его когда-нибудь?

 

— Нет, отвечал я, — и немногие из людей видят Его, но только те, которые жили праведно и сделались, чисты чрез справедливость и всякую добродетель.

 

— Значит, человек видит Бога, возразил он, не по сродству своему с Ним и не потому, что имеет ум, но потому, что воздержен и справедлив.

 

— Да, сказал я, и потому еще, что он одарен способностью мыслить о Нем.

 

— Скажи мне вот что: душа видит Бога тогда ли, когда она находится в теле, или когда освободится от него?

 

— И в то время, пока существует в человеческом виде, сказал я, — она может созерцать Бога умом, но особенно тогда, когда отрешится от тела и будет существовать самостоятельно, она достигнет того, что любила всецело и всегда.

 

— Помнит ли она об этом, когда опять соединяется с человеческим телом?

 

— Не думаю, сказал я.

 

— Какая же польза для душ, видевших Бога, или какое преимущество имеет человек, видевший Его, пред не видевшим, если он не помнит даже того, что она видела Его?

 

— Не могу сказать, отвечал я.

 

— А что терпят те, которые признаны недостойными этого видения?

 

— Они заключаются, как бы в узы, в тела некоторых животных, и это их наказание.

 

— Знают ли они, что по этой именно причине они заключены в такие тела и что они согрешили?

 

— Не думаю.

 

— Кажется, что и для этих душ нет никакой пользы от наказания; да и нельзя сказать, что они наказываются, если не сознают наказания.

 

— Конечно, нет.

 

— Итак, души не видят Бога, не переходят в другие тела, иначе они знали бы, что они наказываются, таким образом, и боялись бы совершить потом и самый легкий грех. Но я согласен, продолжал он — что души способны понимать, что есть Бог, и что справедливость и благочестие — добро.

 

— Справедливо говоришь, сказал я.

 

— И эти философы ничего не знают о таких вещах, ибо не могут сказать даже, что такое душа.

 

— Это кажется несправедливо.

 

— Иначе не следует называть ее бессмертною, ибо если она бессмертна, то и безначальная.

 

— По мнению некоторых платоников, она безначальная и бессмертна.

 

— И самый мир ты называешь безначальным?

 

— Некоторые утверждают это, но я не согласен с ними.

 

— Справедливо делаешь. Ибо какое основание думать, чтобы тело, имеющее такую твердость и силу сопротивления, сложное и изменяемое, ежедневно разрушающееся и обновляющееся, не произошло от какой-либо причины? Если же имеет начало, то и души необходимо получили начало и могут перестать существовать: ибо они произведены для людей и прочих животных.

 

— Кажется, это справедливо.

 

Итак, они не бессмертны.

 

— Нет, потому что и самый мир, как мы видели, получил начало.

 

— Но в то же время я не утверждаю, чтобы души уничтожались, ибо это было бы весьма выгодно для злых. Что же бывает с ними? Души благочестивых находятся в лучшем месте, а злые и беззаконные — в худшем ожидая здесь времени суда…

Но истина вот в чем: ты узнаешь это из следующего. Душа или сама есть жизнь, или только получает жизнь. Если она есть жизнь, то оживотворяет иное что-либо, а не саму себя. А что душа живет, никто не будет отрицать. Если же живет, то живет не потому, что есть жизнь, а потому, что причастна жизни: причастное чего-либо различно от того, чего причастно. Душа причастна жизни, потому что Бог хочет, чтоб она жила, и поэтому может перестать некогда жить, если Бог захочет, чтоб она не жила более. Ибо душе не свойственно жить так, как Богу. Но как человек существует не всегда, и тело его не всегда соединено с душою. То когда нужно разрушиться этому союзу, душа оставляет тело и человек уже не существует, так и от души, когда нужно, чтобы ее более не было, отнимается жизненный дух, и душа уже не существует, а идет опять туда же, откуда она взята». (Иустин Диалог с Трифоном, 2-6)

 

Итак, древний старец, принадлежащий, очевидно, ещё к апостольскому поколению христиан, доходчиво разъяснил молодому платонику Иустину следующее:

 

- Существуют два различных вида жизни:

а) жизнь, которая является жизнью по своей природе, и

б) жизнь, которая не является жизнью по своей природе, но причастна к такому источнику жизни.

 

- Существуют два различных вида смерти:

а) «адамова» смерть, при которой душа человека отделяется от тела, но при этом не умирает как тело, так как её продолжает и дальше оживлять «жизненный дух», и

б) «смерть вторая», при которой «отнимается жизненный дух, и душа уже не существует».

 

- Существуют два различных понятия «дух» и «душа»:

а) «Дух» - это то, что исходит от Бога. Он бессмертен по природе. Он же оживляет душу. В случае «адамовой» смерти, т.е. отделения души от тела, дух уже не оживляет тело, но продолжает и дальше оживлять душу. Если дух перестанет оживлять также и душу – это полная погибель человека, или «смерть вторая».

б) «Душа» - так же, как и тело, неотъемлемая часть человека. Она оживляется духом и существует до тех пор, пока дух её оживляет. Дух может по воле Бога перестать оживлять душу, а может наоборот, оживлять её бесконечно долго и, именно в этом смысле человек может достигнуть «бессмертия».

 

Почему «адамова» смерть существует именно как смерть тела, мы подробнее обсудим в дальнейших главах. А пока приведём несколько мест, показывающих, что этот старец христианин, говоривший с Иустином, высказывал не свое личное мнение, а учение, распространённое в то время во всей церкви.

 

Христос коротко, в двух предложениях, высказал это учение: «И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне». (Матф.10:28) Иисус здесь чётко описал людей убивающих человека – как «убивающих тело». Но, ни над душой этого человека, ни над духом Бога, оживляющим её, эти убийцы не властны. Поэтому их и не нужно бояться. А для того, чтобы вернуть человека обратно к жизни в теле, Богом предусмотрено воскресение. Только вот для одних это воскресение станет началом бесконечной жизни. А другие по обвинительному приговору Суда будут брошены в геенну, где погибнут и тела их и души. Вот этого, по слову Христа и нужно бояться. Дух при этом не погибает, он возвращается обратно к Богу, Который и дал его.

 

Выше мы уже цитировали апостола Павла 2Кор.5:6-8, где о своей смерти он говорит: «желаем лучше выйти из тела». И Фил.1:23,24, где о своей жизни он говорит: «оставаться во плоти». Процитируем ещё одно место, где Павел подтверждает, что существуют все три составляющих живущего человека – тело, душа и дух: «и ваш дух и душа и тело во всей целости да сохранится без порока в пришествие Господа нашего Иисуса Христа». (1Фесс.5:23)

 

Аристид в «Апологии императору Адриану», датируемой по разным оценкам 125 – 140 гг. н.э. повторяет это учение Павла: «Ибо, как известно тебе, царь, (всякий) человек состоит из четырех элементов [т.е. материи], и из души, и духа. Ради чего и (малым) миром (микрокосмос), называется». (Апология, VII.1)

  

 

 

 

P.S. Отзывы остатье можно присылать автору по адресу nestrigayura@yandex.ru

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

скачать dle 11.1смотреть фильмы бесплатно



Теги:
Вернуться
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.